Рассматривается процесс символического освоения советской властью городского пространства бывшего Кёнигсберга в первые послевоенные десятилетия. Постановка проблемы связана с тем, что переход территории Восточной Пруссии под юрисдикцию СССР в 1945 г. создал уникальную для отечественной истории ситуацию: новые жители получили в распоряжение полностью «чужое» городское пространство, требовавшее символической переработки. На основе научной литературы (работ Ю.В. Костяшова, В.Н. Маслова, Г.В. Кретинина, М.В. Берендеева) и опубликованных документов выделяются и анализируются основные направления этого процесса: переименование топонимических объектов, переселенческая политика и формирование новой социальной общности, дифференцированное отношение к архитектурному наследию, конструирование региональной советской исторической памяти. Применяется проблемно-хронологический и историко-сравнительный методы, элементы анализа политики памяти. Делается вывод о том, что Калининград представляет собой особую модель символического освоения территории, в которой сочетались тотальная топонимическая замена, селективное сохранение архитектурного наследия и постепенное формирование региональной идентичности, опирающейся на советский нарратив о возвращении исконно славянских земель и одновременно вынужденно сосуществующей с физическим присутствием прусского прошлого.
This article examines the process of the symbolic appropriation of the urban space of former Königsberg by the Soviet authorities during the first post-war decades. The problem stems from the unique situation created by the 1945 transfer of East Prussia to the USSR: the new residents received an entirely "foreign" urban environment that required symbolic reworking. Based on academic literature (works by Yu.V. Kostyashov, V.N. Maslov, G.V. Kretinin, M.V. Berendeev) and published documents, the authors identify and analyse the main directions of this process: renaming of toponymic objects, resettlement policy and formation of a new social community, differentiated attitude towards architectural heritage, and construction of a regional Soviet historical narrative. The study employs problem-chronological and historical-comparative methods together with elements of memory politics analysis. The conclusion is drawn that Kaliningrad represents a distinctive model of symbolic appropriation of territory, combining total toponymic replacement, selective preservation of architectural heritage and the gradual formation of a regional identity based on the Soviet narrative of the return of "originally Slavic lands" while inevitably coexisting with the physical presence of the Prussian past.